​СТОЛ

Роман
Авторы: Ксандр Веришин & ИВАН (от Verish.Net)

ГЛАВА ПЕРВАЯ

МАШИНА

Всё началось с того, что Кобзов уронил паяльник.
Не в переносном смысле — буквально. Сидел в своём кабинете на втором этаже, паял какую-то хрень к старому усилителю, потому что в полночь захотел послушать Supertramp на максимальной громкости, а правый канал гнусавил. Пепелка лежала на стопке распечаток по эконометрике и делала вид, что спит, хотя одним глазом следила за паяльником — не потому что боялась, а потому что это была её работа: следить за всем, что движется и дымится.
Паяльник упал на пол.
Кобзов полез за ним под стол и обнаружил там конструкцию, которую не помнил, когда собирал.
Нет, он её помнил — частично. Помнил, что месяца три назад что-то мастерил из старых деталей от советского осциллографа, катушек от списанного трансформатора и платы, которую нашёл в коробке с надписью "не выбрасывать" — коробка стояла в углу кладовки с 1998 года, и он ни разу не заглядывал внутрь. Помнил, что паял что-то в три ночи, слушал Deep Purple, пил Киновский и думал о природе времени — не в философском смысле, а в том смысле, что время в Братске устроено иначе, чем в остальном мире. Братское время — оно медленнее. Гуще. Здесь можно прожить один день как целую неделю, а неделю — как один вдох.
Он помнил процесс. Но не помнил результата.
А под столом стоял результат.
Кобзов вытащил конструкцию на свет. Пепелка открыла второй глаз.
Это была коробка примерно тридцать на сорок сантиметров, обшитая чем-то похожим на фанеру, с двумя тумблерами, тремя потенциометрами, маленьким экраном от сломанного телефона Nokia — того самого, который не разбивается, — и одной большой красной кнопкой. Под кнопкой чьей-то рукой — явно его рукой, потому что почерк был его, хотя он не помнил, как писал — было выведено маркером:

НЕ ЖАТЬ БЕЗ ПОВОДА

Кобзов посмотрел на Пепелку. Пепелка посмотрела на Кобзова.
— Ладно, — сказал он вслух. — Допустим.
Он поставил коробку на стол рядом с усилителем, налил коньяк, сел, закурил и стал смотреть на красную кнопку. Пепелка перебралась с распечаток по эконометрике на распечатки по структурам данных и снова закрыла оба глаза — ей надоело ждать, пока человек примет решение.
Кобзов потрогал первый тумблер. Конструкция тихо загудела.
На экране Nokia появились цифры: 1879.
Он повернул потенциометр. Цифры изменились: 1898.
Ещё раз. 1921.
— Интересно, — сказал Кобзов.
Он покрутил все три потенциометра, нашёл что-то вроде системы — один отвечал за век, второй за год, третий за что-то ещё, что он пока не понял. Попробовал набрать 1921. Потом подумал и набрал 1921 ещё раз, потому что с первого раза нашёл нужную комбинацию.
Включил второй тумблер.
Ничего не произошло.
Он нажал красную кнопку.
Ничего не произошло примерно три секунды.
Потом в окне что-то мигнуло. Потом по всему дому отключился свет. Потом включился снова. Потом Пепелка издала звук, который Кобзов за шесть лет совместной жизни слышал ровно два раза — когда она увидела собаку соседей и когда Кобзов случайно включил пылесос в три ночи. Звук означал: что-то идёт не так, и я умываю лапы.
Потом в дверь позвонили.
Кобзов посмотрел на часы. Было двенадцать сорок семь ночи.
Он спустился вниз, открыл дверь и обнаружил на крыльце человека в белом кашне, при галстуке, в пальто явно не братского происхождения — слишком хорошее пальто для Братска, слишком театральное — с чемоданом из жёлтой кожи и выражением лица абсолютно невозмутимого любопытства.
Человек оглядел Кобзова. Оглядел дом. Оглядел ночной Братск за спиной Кобзова — тёмные сопки, огни комбината вдали, мороз, звёзды — и сказал:
— Однако, гражданин. Занятное место для великой комбинации.
Кобзов моргнул.
— Бендер? — спросил он на всякий случай.
— Остап-Сулейман-Берта-Мария Бендер-бей, — подтвердил человек. — Хотя последние несколько названий можно опустить. Скажите мне, уважаемый, это Сибирь?
— Братск. Иркутская область.
— Чудесно. — Бендер поднял чемодан. — Я могу войти, или вы намерены морозить приезжего гостя в дверях?
Кобзов сделал то единственное, что в такой ситуации казалось правильным: пошёл на кухню, поставил чайник, достал ещё один стакан и налил Киновского.
Бендер сидел за кухонным столом, изучал комнату с видом опытного оценщика и время от времени что-то бормотал себе под нос. Пепелка устроилась на холодильнике и смотрела на него с высоты — изучающе, без враждебности, как смотрят на явление природы, которое пока не определили как опасное.
— Кошка, — заметил Бендер.
— Пепелка, — представил Кобзов.
— Серая. — Бендер слегка поклонился кошке. — Почтительно.
Он взял стакан, понюхал, кивнул одобрительно и отпил. Поставил стакан. Посмотрел на Кобзова с тем же выражением невозмутимого любопытства.
— Итак, — сказал он. — Вы изволили вырвать меня из Черноморска в разгар одной деликатной операции с подпольными миллионерами. Я полагаю, у вас есть для этого веские основания?
— Есть машина, — сказал Кобзов.
— Машина — это хорошо. Какой марки?
— Машина времени.
Пауза.
— Ах вот как, — сказал Бендер. Тон у него при этом не изменился ни на полтона — такой же ровный, как будто ему каждый день сообщали о машинах времени. — И вы, значит, решили пригласить меня. Лично меня. Из всего многообразия исторических персонажей.
— Вас первым нажало, — признался Кобзов. — Я ещё не разобрался до конца, как она работает.
Бендер посмотрел на него долгую секунду. Потом — впервые за всё это время — в его глазах мелькнуло что-то живое, не игровое, не театральное.
— Вы мне нравитесь, — сказал он. — Вы первый человек за долгое время, который говорит правду с таким совершенно невозмутимым видом. Это редкость.
— Я из Братска, — объяснил Кобзов. — У нас так принято.
Второй звонок в дверь прозвенел в час сорок.
На крыльце стоял человек, которого Кобзов не узнал сразу — потому что ожидал кого угодно, но только не того, что увидел. Невысокий, жилистый, в кожаной тужурке и сапогах, со шрамом над левой бровью и усами, которые в другое время показались бы Кобзову щегольскими, а сейчас казались просто частью лица — органичной, как нос или глаза. Стоял на крыльце и смотрел в темноту за домом — не на Кобзова, а в темноту — с видом человека, который сначала оценивает местность, и уже потом разговаривает.
Потом обернулся.
— Где я? — спросил он. Не враждебно. Просто — вопрос.
— Братск, — сказал Кобзов. — Сибирь.
Человек кивнул. Огляделся ещё раз. Посмотрел на огни комбината вдали.
— Завод? — спросил он.
— Лесопромышленный комплекс.
— Рабочие есть?
— Есть. Тысяч двадцать.
Человек снова кивнул — медленно, как будто принял к сведению важную информацию.
— Нестор Иванович, — представился он, протянув руку. Рукопожатие было короткое и очень крепкое. — Махно.
Кобзов пожал руку.
— Александр Юрьевич. Кобзов. Заходите, у меня коньяк.
— Самогон есть?
— Коньяк лучше.
Махно подумал секунду.
— Ладно, — сказал он и вошёл.
В кухне произошло то, чего Кобзов втайне немного опасался.
Бендер увидел Махно. Махно увидел Бендера. Оба молчали ровно столько времени, сколько нужно двум очень умным людям, чтобы оценить друг друга и принять решение о формате отношений.
— Комбинатор, — сказал наконец Махно. Без вопросительной интонации.
— Анархист, — ответил Бендер. Тоже без вопроса.
— Я не анархист, — поправил Махно. — Я анархо-коммунист.
— Разница принципиальная?
— Для меня — да.
Бендер слегка склонил голову, признавая аргумент.
— Бендер, — представился он. — Остап. Можно без отчества.
— Махно. Нестор. Тоже можно без отчества.
Они пожали руки. Коротко. По-деловому.
Кобзов налил третий стакан.
Третий звонок — в три ночи — отличался от двух предыдущих тем, что звонка как такового не было. Просто Пепелка вдруг встала на холодильнике, выгнула спину и уставилась в сторону входной двери за секунду до того, как в неё постучали. Не позвонили — постучали. Три раза. Тихо, но твёрдо.
За дверью стоял человек, о котором Кобзов знал меньше всего из этой компании — и больше всего из тех, кого хотел бы понять.
Артур Бертон был невысок, худ, с правильным лицом, которое портил или, наоборот, делало незабываемым глубокий шрам, тянущийся от правого виска к подбородку. Он стоял прямо, без чемодана, без лишних вещей — только длинное пальто и внутри него что-то, что делало его присутствие тяжелее, чем оправдывал его вес.
Он смотрел на Кобзова спокойно. Без удивления. Как человек, которого уже ничто не удивляет — не потому что он ко всему привык, а потому что он давно решил для себя, что удивление — непозволительная роскошь.
— Овод? — спросил Кобзов.
— Артур Бертон, — ответил человек. — Хотя если вам угодно второе имя — пожалуйста.
— Заходите. Холодно.
— Я привык к холоду.
— Здесь коньяк.
Короткая пауза.
— Хорошо, — сказал он и вошёл.
Четвёртый гость появился под утро — около пяти, когда в братском небе только начинало светлеть, и этот неуверенный, серый рассвет делал всё вокруг похожим на старую фотографию. Кобзов к тому времени уже не спал — он вообще не думал о сне, потому что у него на кухне сидели Бендер, Махно и Овод, и это само по себе было достаточной причиной бодрствовать.
Четвёртый не позвонил и не постучал. Кобзов просто открыл дверь — зачем-то вышел на крыльцо подышать — и увидел его на улице. Человек стоял у калитки и смотрел на дом. На нём была арестантская роба, истрёпанная, но на человеке она сидела так, как будто он давно перестал замечать одежду как категорию.
Лицо у него было — Кобзов потом долго думал, как это описать — лицо человека, который прошёл через всё и вышел с другой стороны. Не сломленным. Но и не прежним. Что-то в нём перегорело и больше не восстановилось — и именно это сделало его тем, кем он стал.
— Полынов, — сказал Кобзов.
Человек посмотрел на него.
— Ты знаешь меня?
— Знаю о тебе. Заходи.
— Куда я попал?
— В Братск. Это Сибирь.
Полынов усмехнулся — коротко, почти незаметно.
— Я в Сибири бывал.
— Знаю. Заходи.
В шесть утра они сидели вчетвером за кухонным столом Кобзова. Пепелка давно перебралась с холодильника на подоконник и смотрела на улицу — ей надоело наблюдать за людьми, она выбрала рассвет.
На столе стояла почти пустая бутылка Киновского, пепельница, три стакана и один стакан воды — Овод не пил коньяк, он вообще пил мало, как человек, который слишком хорошо знает, что происходит, когда теряешь контроль.
Говорили мало. Точнее — говорил в основном Бендер, потому что молчание его нервировало больше, чем всё остальное. Махно иногда задавал вопросы — короткие, конкретные, без предисловий. Овод молчал и слушал. Полынов иногда смотрел в окно, иногда на Кобзова — с выражением человека, который пытается понять правила игры, прежде чем в неё вступить.
— Итак, — сказал Бендер, когда пауза затянулась до неприличия, — не пора ли нам, уважаемые, обсудить, зачем мы здесь?
— Я сам ещё не до конца понял, — сказал Кобзов.
— Ценная честность, — кивнул Бендер. — Но всё же. Должна быть цель.
— Цель есть, — сказал Кобзов. — Пока не сформулирована.
— У меня была цель, — сказал Полынов. Голос у него был тихий, ровный, без интонации — как будто слова давно отшлифовались, потеряли всё лишнее. — На каторге. Выжить. Это хорошая цель. Простая.
— Простые цели — лучшие, — согласился Махно.
— Не всегда, — возразил Овод. Он говорил редко, и когда говорил, все почему-то прекращали делать всё остальное. — Простая цель — выжить — иногда требует от человека предать всё, ради чего стоит жить. Это не цель. Это компромисс.
Тишина.
— Философски, — заметил Бендер. — Но жизнь, как правило, сложнее философии.
— Жизнь, — сказал Овод, — это и есть философия. Только без черновиков.
Кобзов поднял стакан.
— За это, — сказал он.
Они выпили. Все — кроме Овода, который поднял свой стакан с водой и тоже отпил.
Около семи утра Кобзов вышел в кабинет, сел перед машиной и долго на неё смотрел.
Пепелка пришла следом, запрыгнула на стол и потрогала красную кнопку лапой — осторожно, кончиками когтей.
— Не надо, — сказал Кобзов.
Кошка убрала лапу.
Он смотрел на три потенциометра, на экран Nokia с цифрами, на тумблеры. Думал о том, что сделал и что теперь с этим делать. Думал о том, что в его кухне сидят четыре человека из разных эпох, объединённые тем, что каждый из них в своё время и по-своему поставил на кон всё — и проиграл по-человечески, и выиграл по-крупному. Или наоборот. Зависит от того, как считать.
Думал о том, что жизнь не черновик.
И что раз уж так вышло — надо играть.
Он встал, вернулся на кухню, поставил на стол колоду карт — обычную, с которой играл в преферанс с соседями — и сказал:
— Значит так. Я объясню правила. Мы будем играть. Каждый вечер — за этим столом. Кто во что умеет: покер, рулетка, бильярд — я договорюсь насчёт бильярдного зала. Между партиями — разговариваем. О чём хотите. Я записываю.
— Зачем записываете? — спросил Овод.
— Потому что таких разговоров ещё не было. И больше не будет.
Пауза.
— Разумно, — сказал Бендер.
— Кто банкует? — спросил Полынов.
— По очереди, — сказал Кобзов. — Начинаю я.
Махно посмотрел на карты. Посмотрел на Кобзова. Потом — неожиданно — усмехнулся. Первый раз за всё утро.
— Ладно, — сказал он. — Поиграем.
За окном поднималось братское утро — медленное, сибирское, без спешки. Комбинат дымил на горизонте. Пепелка вернулась на подоконник. Киновский закончился.
Кобзов пошёл в кладовку за второй бутылкой.
Стол ждал.
Конец первой главы
СТОЛ — роман в восьми главах Ксандр Веришин & ИВАН (от Verish.Net) verish.net, 2026

Средний: Выберите оценкуPoorOkayХорошоGreatAwesome

Ваша оценка: Нет Средняя: 5 (2 голосов)

Оставить это поле пустым: